О чем поведал каргопольский узор


/ Просмотров: 44482

     
      ОГЛАВЛЕНИЕ  

      Предисловие

      Глава I. О прялке, пряже и нити жизни

      Глава II. Рубашка, передник, пояс

      Глава III. Головные уборы (кокошники, сборники, копуны, ленты)

      Рекомендуемая литература      

      Восьмидесятые годы XX в. отмечены практически во всех странах мира интенсивным ростом национального самосознания. Это естественная и закономерная реакция на те нивелирующие процессы, которые принесла с собой экспансия массовой, или так называемой «поп-культуры». У нас в стране, как следствие возросшего интереса к традиционной народной культуре, в последнее десятилетие возникло большое количество различных фольклорных коллективов. Это в свою очередь привело к поиску каждым коллективом своего индивидуального лица, к широкой экспедиционной деятельности фольклористов. В связи с ростом народных ансамблей возникли проблемы репертуара, оформления традиционных обрядов и праздников, возрождаемых этими коллективами, вопросы, связанные с исконным народным костюмом того или иного региона. Руководители фольклорных групп на местах зачастую ориентируются в своих костюмах на тот тип псевдорусской одежды, который сложился за прошедшие десятилетия в так называемых «русских народных академических» коллективах песни и пляски. Создается некий усредненный тип «русской Красавицы», одетой в аляповатый сарафан и огромный блестящий кокошник. Абсолютно одинаковые костюмы, грим, прически создают ощущение полной нивелировки личности, каждый участник коллектива абсолютно похож на другого. Однако ничего подобного в традиционной русской народной культуре не было и быть не могло.

      Хоровод — это множество неповторимых костюмов, каждая девушка или женщина имела свой индивидуальный облик, который она создавала сама. В разных областях огромной России были, конечно, разные типы костюмов, но внутри этих типов каждый отдельный женский костюм был неповторим, выявляя все лучшее в своей владелице.

      В самой структуре русского традиционного женского костюма был заложен глубочайший смысл. Почти каждая деталь одежды, кроме чисто бытовых, выполняла еще и обрядовые, обереговые функции. Огромную роль играл традиционный орнамент, который, как считал известный критик XIX в. В. В. Стасов, был не только и не столько украшением, сколько древними, еще не понятыми нами, письменами.

      Данные рекомендации для руководителей фольклорных коллективов посвящены одной из сложнейших и на сегодня малоизученных сторон архаического севере русского женского костюма — его знаковой, обрядовой сущности, сложившейся в глубинах тысячелетий, в языческой древности, и дошедшей почти без изменений вплоть до рубежа XIX—XX вв.
     

      ПРЕДИСЛОВИЕ
     

      «Одежда — один из наиболее важных разделов народной культуры. Вместе с жильем, орудиями труда и производственными навыками, пищей и утварью она образует широкую область материальной культуры народа. Защищая человека от нежелательного воздействия природной среды — от холода или жары, от снега, дождя, ветра, она обеспечивает в значительной мере его существование. Наряду с этой функцией, которую мы условно назовем утилитарной, едва ли не с самого своего появления одежда выполняет еще одну, тесно с ней связанную серьезную и ответственную функцию, которую столь же условно можно назвать дифференцирующей. Она несет (иногда довольно сложную) знаковую систему, позволяющую различать людей по полу и возрасту, по территориальной, этнической, религиозной, социальной принадлежности»1 [1 Древняя одежда народов Восточной Европы. М.: Наука, 1986. С. 4.]. И, вероятно, едва ли не с самого своего появления одежда стала выполнять, кроме всех вышеназванных, еще и очень важные обрядовые функции. В своей работе, посвященной обрядовой одежде восточных славян (русских, украинцев, белорусов), выдающийся советский этнограф Г. С. Маслова отмечает: «Народная одежда связана с различными областями духовной жизни народа, включая эстетические и религиозно-магические представления»2 [2 Маслова Г. С. Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и обрядах XIX— начала XX вв. М.: Наука, 1984. С. 3].

      В каждой работе, в той или иной мере посвященной народному костюму, обязательно есть строки, говорящие об его обрядовой функции и особенно это касается костюма женского. Здесь хотелось бы остановиться на обрядовых функциях как всего комплекса северорусского женского костюма, сохранившегося до рубежа XIX—XX вв., так и отдельных его составляющих — рубахи, пояса, головного убора. Но начать этот рассказ, вероятно, необходимо с того, почему льняная рубаха, льняной или шерстяной пояс, расшитый жемчугом, бисером и золотыми нитями повойник — кокошник стали играть такую важную обрядовую роль.
     

      ГЛАВА I. О ПРЯЛКЕ, ПРЯЖЕ И НИТИ ЖИЗНИ
     

      Всем нам хорошо известна с раннего детства «Сказка о царе Салтане, сыне его князе Гвидоне и прекрасной Царевне-Лебеди». Восхищаясь музыкой пушкинских строк, следя за сказочным сюжетом, и взрослые, и дети редко задумываются над тем, о чем поведал нам великий поэт, что за сказку рассказала ему когда-то простая русская женщина Арина Родионовна. Между тем перед нами очень древний миф, давным-давно превратившийся, переродившийся в сказку, но сохранивший, тем не менее, многое от своего далекого предшественника.

      Итак: «Три девицы под окном пряли поздно вечерком». С такой обыденной сцены начинается сказка, и уже в этих простых, незамысловатых словах заложен огромный, нами почти не улавливаемый смысл. Ведь еще в глубочайшей древности, отстоящей от нас на многие тысячелетия, у наших далеких предков, называемых современной наукой индоевропейцами, сложилось представление о том, что богини — подательницы жизни и судьбы — это пряхи. Пряхой была славянская богиня судьбы Среча. Пряли нити жизни и судьбы три древнегреческие богини Мойры, или Парки. О Мойрах-пряхах упоминает Гомер: «Пусть испытает все то, что судьба и могучие Парки в нить бытия роковую вплели для него при рожденьи»3 [3 Гомер. Поэмы. Пер. В. А. Жуковского. М.— Л., 1935. С. 119], — говорит он. О трех Мойрах — богинях судьбы говорит и Платон. Увенчанные в белое, они прядут и поют: Лахезис — о случившемся, Клото — о настоящем, Антропос — о будущем. Именно с Мойрами связывали древние греки такие моменты человеческой судьбы, как рождение, брак и смерть. Кстати, все эти моменты бытия присутствуют в «Сказке о царе Салтане». Интересно, что богиня любви и красоты Афродита почиталась древнейшей из Мойр. Матерью же Мойр была в древнегреческой мифологии богиня необходимости, неизбежности, которой подчинялись все боги и даже великий Зевс-громовержец — Ананка-пряха, вращающая между своих колен веретено — ось Вселенной.

      Известный фольклорист, собиратель русских народных сказок А. И. Афанасьев писал: «Выражение «нить жизни» пользуется гражданством во всех индоевропейских языках: счастливый ход жизни соответствует ровной, гладкой нити, и, наоборот, жизнь, исполненная страданий и бедствий, тянется суровою, узловатою нитью, опутывает человека, словно сетями, и налегает на него тяжелою обузою. Во-вторых, образовалось убеждение, что девы судьбы суть вечно работающие пряхи: своими руками они прядут жизненную нить и вплетают в нее все, что должно совершиться с человеком во время его земного существования»4[4 Афанасьев А. Н. Древо жизни. Изб. статьи. М.: Современник, 1982. С. 363].

      Память о двух божествах жизни и судьбы — пряхах сохранилась и в мифологии древнего малоазиатского народа хеттов, пришедших в глубокой древности в Анатолию со своей восточноевропейской прародины.

      Так, в одном из ритуальных хеттских диалогов, произносившихся жрецами во время коронации царя, символ царской власти Трон просит Орла заглянуть в зеленую рощу на берегу моря и посмотреть, что там происходит. Орел, выполняя желание Трона, сообщает, что «две богини Нижнего (мира)... стоят на коленях... Одна держит прялку и (обе) держат полные веретена. И они прядут годы царя. И годам (царя) нет ни конца, ни счета»5 [5 Ардзинба В. Г. Ритуалы и мифы Древней Анатолии. М.: Наука, 1982. С. 88].

      Такое отношение к процессу прядения нити, как к священному акту, в котором нить — основа ткани и «материя» Вселенной, а тот, кто держит нить,— первый творец мира, прослеживается еще в древнейшем памятнике индоевропейской культуры — «Веде». Этот сборник гимнов, заклинаний, обрядовых текстов был в самой своей древней части создан далекими восточноевропейскими предками северо-западных народов Индии и принесен ими на территорию Индостана из южнорусских степей во II тысячелетии до н. э.

      В «Веде» (что значит «Знание») также фигурируют две богини-пряхи — создательницы миров и всех живых существ. Примером тому — сказание о путешествии мальчика Уттанки под землю, где он увидел двух богинь, которые на станке «объемлющем миры... по мере того, как непрерывно движется Полярный круг,.. посылая челнок, непрерывно прядут (ткань) из черных и белых нитей, постоянно создавая существа и миры»6 [6 Махабхарата, Адипарва. Кн. I § Пер. с санскрита В. И. Кальянова М. Л.: Изд. АН СССР, 1950. С, 53]. В одном из гимнов «Ригведы» (древнейшей части «Веды»), говорящем о создании и строении Вселенной, есть следующие строки:
     

      Две юницы снуют основу
      На шесть колышков две снующих
      Одна другой протягивает пряжу
      И не рвут её, не прерывают...
      Вот колышки они основа небу
      Стали гласы для тканья челноками7
      [7 Да услышат меня земля и небо. М.: Худ. литер., 1984. С. 187—188].
     

      В гимне, посвященном всеобщему огню, певец жалуется на то, что не может понять «ни тканья, ни пряжи, ни того, что ткут соревнуясь самовращающиеся две половины... черного и белого дня поднебесья»8 [8 Да услышат меня... С. 35—36]. В другом гимне «Веды», посвященном творению Вселенной, говорится, что «боги ткали жертводаянье». И, наконец, в гимне, рассказывающем о создании тела человека, древний певец спрашивал:

     
      Кто же в нем соткал его воздыханье,..
      Кто же семенем его удостоил
      Утверждая да продлится пряжа
      (в значении «Да продолжится его род»9
      [9 Да услышат меня... С. 190].
     

      «В понимании создателей «Веды» всякая форма, в том числе и тело человека, образована нитями, свободно сплетающими её, также свободно выходящими из нее, где смерть представляется расхождением, расплетением веревки на составляющие её волокна — так разрушается данная конкретная личность, но сами волокна не обрываются и образуют новые сплетения, то есть новые тела»10 [10 Махабхарата. Вып. V. Книга II. Нараяния. Ашхабад.: Ылым, 1984. С. 165].

      Такое пристальное внимание к ведическим гимнам вызвано тем, что их творцы были ближайшими соседями и родственниками древних славян и, вероятно, древнейшие части «Веды» создавались ими совместно.

      Об этом свидетельствует то, что переводчик гимнов «Ригведы» на русский язык Т. Я. Елизаренкова отмечает, как факт исключительной важности: по её глубокому убеждению при переводе с ведийского на другие языки русский язык обладает рядом несомненных преимуществ перед западноевропейскими языками. Эти преимущества определяются как большей степенью соответствия между ведийским и русским в силу лучшей сохранности в нем архаизмов, чем в западных языках, так и большей близостью русской (славянской) мифопоэтической традиции к индоиранской»11 [11 Ригведа. Мандалы I—IV / Пер. и комментарии Т. Я. Елизаренковой. М.: Наука 1989. С. 543]. Аналогичное ведийскому отношение к нити, к процессу прядения мы встречаем и в славянской традиции. Так, А. Н. Афанасьев отмечал, что в славянских сказках сохранилось воспоминание о чудесной прялке, выпрядающей золотые и серебряные нити зари, спускающиеся с неба12 [12 Афанасьев А. Н. Древо жизни... С. 76]. Далее А. Н. Афанасьев указывал на связь слов облако — оболоко — наволоко — волокно, хорошо прослеживающуюся в русском языке.

      Кроме того, он подчеркивал близость отношения к ночи гимнов «Веды», говорящих, что она «ткет темную ткань», и русской традиции, в которой по сей день бытует выражение «под покровом ночи»13 [13 Афанасьев А. Н. Древо жизни... С. 133]. И, наконец, в славянской традиции «вервь» это не только сплетенные нити — веревка, но и «вервь»— община, где каждый её член — одна из нитей «верви», а у сербов и хорватов в Югославии «врвник»— значит родственник. В Гжатском уезде Смоленской губернии еще в начале XX в. существовало поверье, что если девушка во время посиделок незаметно для парня добьется, чтобы он сел на донце её прялки, то он «сядет с ней и на хозяйство», т. е. будет связан узами брака.

      Таким образом, прядение нити — синонима жизни, судьбы, мысли, времени — являлось в славянской традиции, безусловно, священным актом, по существу аналогичным творению жизни, а женщины-пряхи, выполняя божественную функцию, сами становились богинями, творящими мир.

      И «Сказка о царе Салтане» действительно всем дальнейшим развитием действия доказывает, что мы имеем дело с древним мифом — священным преданием о богинях-пряхах и божествах загробного мира. Вспомните, что сделали с пряхой-матерью князя Гвидона и ее сыном-богатырем, росшим «не по дням, а по часам» (что обычному человеку не свойственно, а, как считали древние, присуще только божествам, пришедшим для каких-то важных целей в мир людей и обязательно возвращающихся в мир богов).

      Само имя Гвидона говорит о его принадлежности к водным глубинам, ведь «Дон», «Днепр», «Днестр» и русское слово «дно»— родные братья. Брошенные в море-океан, представление о котором было связано в древности с космическим, небесным океаном, мать и сын приплывают на «остров Буян», где и остаются навсегда, обретя счастье в чудесном городе, где «все богаты, изоб нет — одни палаты». Но вдумаемся в название счастливого острова — Буян. Ведь в северорусских диалектах слово «буян»— это и высокое место, и суровый пронзительный ветер, и погост — кладбище, т. е. мир умерших и богов. Именно здесь в светлом, богатом, покойном мире живут царица-пряха, древняя богиня жизни и судьбы и ее божественный сын, женатый на деве-лебеди, которая в древней мифологии воплощала собой бескрайнее небо, не случайно у нее «месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит».

      Если обратиться к сюжетам других широкоизвестных сказок, то станет ясно то огромное значение, которое придавалось в народной мифологии нити. Достаточно вспомнить путеводный клубок, указывающий сказочным героям дорогу, или нить Ариадны в греческом мифе. Не случайно в народной традиции все инструменты, связанные с получением нити (веретено, прялка), отмечены особым отношением. Так, в северорусской традиции прялка являлась одновременно и символом «древа жизни», и календарем, и своеобразным воплощением мужского начала, принимающего участие в процессе прядения, приравненном к творению жизни и судьбы. Прялка соединяла мир живых и мир мертвых, способствовала плодородию и поэтому в некоторых местностях, например в Рязанской губернии, девушки и женщины на масленицу (праздник, посвященный предкам) катались с гор именно на донцах прялок, «чтобы лен был долгим и чистым». С этими представлениями связано и то, что еще в XVIII в. в Сербии на могиле ставили не кресты, а прялки, как было заведено с древности.

      Таким образом, можно сделать вывод, что нить была в русской народной традиции издревле священным, божественным материалом и эти ее свойства еще более усиливались, когда из нити ткали холст и шили одежду, охраняющую, «оболокающую» тело человека.
     

      ГЛАВА II РУБАШКА, ПЕРЕДНИК, ПОЯС
     

      Итак, нить в восточнославянской народной традиции была окружена благоговейным отношением как материал священный, чистый и таинственный. Среди многих обрядов, связанных с нитью, Г. С. Маслова отмечает следующий, бытовавший в Сердобском уезде Саратовской губернии: «Отправляясь к жениху с подарками, подруги невесты обязательно присоединяли к ним суровую нитку, изготовленную особым способом. Невеста пряла ее тайком на печном столбе, вращая веретено в левую сторону —«на отмаш», сучила ее также «на отмаш», завязывала шесть узлов, опять-таки «на отмаш»: первые два — на пороге избы, другие два — на пороге сеней, последние — у ворот. Половину этой нитки оставляла себе, другую отдавала жениху. Делалось это для того, чтобы якобы «отнять силу у колдунов», которым неизвестно, как и где изготовлялась эта нитка14 [14 Маслова Г. С. Народная одежда... С. 37—38].

      Вообще волокну льна восточные славяне приписывали очистительные и отвращающие зло силы, поэтому льняная нить и ткань из льняной нити считались ритуально чистыми и были охранителями тела человека. Особое отношение к цветку льна, к льняному волокну, к льняной нити уходит в восточнославянской традиции в глубины тысячелетий. Лен — древнейшее индоевропейское культурное растение — был издревле широко распространен на севере Восточной Европы, где для его выращивания всегда имелись самые оптимальные условия — длинный летний световой день, отсутствие перегрева от прямых солнечных лучей и обилие влаги в почве.

      Семена культурного льна были найдены археологами на поселениях людей, живших по берегам Сухоны еще в III—II тыс. до н. э. Особое отношение к льну, льняной ткани проявлялось в конце XIX в. Так, во многих районах сеяли лен обязательно в новой льняной рубахе. В Московской губернии «сеяли лен без порток» или вообще голыми... В Олонецкой губернии женщины, уходя сеять лен, надевали новую льняную рубаху, но при севе снимали ее (а мужчины — порты), чтобы лен вышел хорошим15 [15 Маслова Г. С. Народная одежда... С. 116]. Нагота при посеве льна — обрядовая форма, уходящая корнями в глубочайшую древность.

      Ритуальные функции льняной ткани ярко проявлялись и в похоронной обрядности^ т. е. в той ситуации, когда само тело человека отдавалось земле, уходило в мир предков. Отправляя его на «новое житье», покойника облекали обязательно в одежду льняного холста — «шили все холстовое». Для кройки при этом не использовали ножницы, а рвали холст руками. Ни в коем случае при шитье «смертной» одежды не пользовались швейной машиной — шили на руках особым способом: обязательно вперед иголкой, узлов не делали, боясь, что покойник придет за кем-нибудь из семьи. Рубашка, надевавшаяся «на смерть», не имела пуговиц или запонок, а всегда завязывалась тесемками или гарусом. Интересно и то, что смертную, или смерётную, одежду, как правило, шили не до конца, некоторые детали доделывали уже после смерти человека16 [16 Маслова Г. С. Народная одежда... С. 85—86].

      В обыденной жизни славян рубаха была основной формой одежды, из льняного полотна шили и мужские, и женские рубашки, украшая их ткаными орнаментами и вышивкой. Древнерусские рубахи (рубы) были прямого покроя туникообразной формы и кроились из перегнутого пополам полотна. Рукава делались узкими и длинными, у женских рубах они собирались в складки у запястья и закреплялись браслетами (поручями). Во время ритуальных танцев, в обрядовых действах рукава распускались и служили орудием колдовства. Об этом повествует русская народная сказка о Царевне-лягушке. В описании иностранца (конец XVII в.) говорится: «Они (русские С. Ж) носят рубашки, со всех сторон затканные золотом, рукава их, сложенные в складки с удивительным искусством, часто превышают 8 или 10 локтей, сборки рукавов, продолжающиеся сцепленными складками до конца руки, украшаются изысканными и дорогими запястьями»17 [17 Древняя одежда народов Восточной Европы... С. 67]. Орнаментированные вышивкой или ткачеством рукава рубахи упоминаются и в «Слове о полку Игореве»— замечательном памятнике средневековой русской культуры.

      Вспомните плач Ярославны: «Полечю зегзицею по Дунаеви, омочю бе брянъ рукав въ Каяле реце, утру князю кровавыя его раны на жестоцемъ его теле». Ярославна хочет полететь кукушкой, чтобы утереть своему мужу кровавые раны «бряным» (т. е. браным, тканым) рукавом. Магическая сила, сосредоточенная в рукавах рубахи, в алых орнаментах должна была излечить, зарубцевать раны, наполнить тело крепостью, принести здоровье и удачу. Рубаха-долгорукавка изображена на серебряных с черневым рисунком ритуальных браслетах, предназначенных для плясок на русалиях, найденных в разных концах Руси (Киеве, Старой Рязани, Твери). Относящиеся к XII—XIII вв. браслеты-наручи изображают те обрядовые действа, о которых церковь говорила: «Грех есть плясати в русалиях»; «се же суть злыя и скверные дела — плясанье, гусли ...игранья неподобные русалья», «пляшущая бо жена — любовница диаволя... невеста сотонина»18 [18 Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М.: Наука, 1987. С. 714].

      Б. А. Рыбаков отмечает: «Браслеты предназначались не для парадного наряда, предусматривающего появление княгини или боярыни в храме, и не для простого повседневного убора, а для торжественного, но, очевидно, потаенного участия в прадедовских обрядах»19 [19 Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси... С. 714].

      Ритуальное значение орнаментированных длинных рукавов подчеркивается на браслете из Старой Рязани тем, что изображенная здесь женщина, выпивая на языческом русальском празднике ритуальную чашу, берет ее через спущенный длинный рукав, в то время как мужчина держит чашу открытой ладонью. До конца XIX в. сохранялась в Вологодской, Архангельской, Олонецкой и Московской губерниях традиция использования рубах-долгорукавок, имевших рукава до двух метров с прорезями —«окошками» для рук, как праздничной и свадебной одежды. Возвращаясь вновь к сказке о Царевне-лягушке, стоит вспомнить, что именно на подлинной свадьбе ее и Ивана-царевича, где Царевна-лягушка впервые предстает перед мужем и его родственниками в своем настоящем облике Василисы Прекрасной, она совершает ритуальную колдовскую пляску: после взмаха распущенного правого рукава появляются воды — озеро, после взмаха левого рукава — птицы лебеди. Таким образом, героиня сказки совершает акт творения мира, она, как и женщина на браслете XII—XIII вв., исполняет танец воды и жизни, И это вполне естественно, так как любая свадьба еще с древнейших «ведических» времен воспринималась как космическое действо — союз солнца (невесты) и месяца (жениха). Почти до наших дней в свадебных величальных русских песнях сохраняется это древнее восприятие свадьбы: «Светел месяц — то хозяин во дому, красно солнышко — то хозяюшка, часты звездушки — малы детушки».

      «Подвенечная одежда использовалась в ответственнейшие моменты всей дальнейшей жизни человека вплоть до смерти. Ей приписывались целебные свойства. Она употреблялась при тяжелых родах, болезни и в других случаях. Жених под венцом должен был быть в рубашке, изготовленной руками невесты... В некоторых местах невеста, чтобы муж любил ее, после бани вытирала свое лицо приготовленным для жениха бельем или сначала надевала рубаху на себя», — пишет Г. С. Маслова20 [20 Маслова Г. С. Народная одежда... С. 42]. Подвенечная рубаха невесты, которой придавалось особое значение, изготовлялась только в строго определенные дни; в причитаниях невесты говорится: «тонку-белу ...сорочечку по три ноченьки вышивала ...в перьву ноченьку христовськую, во другую во иваньиньскую, в третью ноченьку петровськую»21 [21 Маслова Г. С. Народная одежда... С. 41].

      У восточных славян до XIX в. сохранилось большое количество обрядов с брачной рубашкой невесты. Обряды с брачной рубашкой (калинкой), как считает Г. С. Маслова, «имели значение не только и даже не столько для брачащейся пары, сколько для всего коллектива, так как он принимал в этих обрядах самое активное участие»22 [22 Маслова Г. С. Народная одежда... С. 43].

      Е. Г. Катаров считал, что обряды с «целошной» рубахой связаны с представлениями о заключенной в ней силе, способствующей повышению урожайности хлебов. Здесь имеет смысл вспомнить о том, что постель новобрачных устраивалась на снопах, соломе, на гумне или в амбаре, т. е. там, где обрабатывались и хранились зерновые продукты. Венчальная рубаха, сохранявшаяся всю жизнь, иногда служила и погребальной. В целом костюм молодой первого года замужества, как и ее рубаха, отличался особой нарядностью. По обилию декора с подвенечной рубашкой могли соперничать только рубахи-сенокосницы, в которых выходили на первый покос, и рубахи-подольницы, надеваемые в Егорьев день на первый выгон скота в поле. И на сенокос, и на выгон скота наиболее нарядные рубашки надевали молодухи первого года замужества. Именно они начинали первыми ворошить сено на покосе или отправлялись на реку за водой в день первого выгона, чтобы коровы лучше доились. Рубахи-сенокосницы обязательно надевали без сарафана, с поясом. Основной декор был сосредоточен по их подолу, в широкой орнаментальной вышитой или тканой полосе.

      Большую роль играла рубаха также в родильной и крестильной обрядности. Так, новорожденного принимали на венчальную рубаху отца, после обряда крещения младенца заворачивали в венчальную рубашку отца или матери, в зависимости от того, мальчик это или девочка. Во Владимирской губернии в знак того, что молодую мать и ребенка можно навещать, у бани вывешивали рубаху роженицы23 [23 Маслова Г. С. Народная одежда... С. 42].

      Венчальные, родильные, сенокосные рубахи отличались исключительным обилием декора, что связано с древнейшими, уходящими вглубь тысячелетий представлениями о магической охранительной силе орнамента. Об архаическом русском орнаменте писал в XIX в. известный исследователь русской культуры В. В. Стасов: «В орнаменте русской вышивки лежат драгоценные и покуда еще не тронутые материалы для изучения разных сторон древнерусской национальности»24 [24 Стасов В. В. Русский народный орнамент. Вып. I. СПб., 1872. С. IV]. И это действительно так. Русская вышивка и браное ткачество уже более столетия привлекают к себе самое пристальное внимание. В работах академика Б. А. Рыбакова, особенно в его исследованиях о язычестве древних славян и Древней Руси, красной нитью проходит мысль о бесконечных глубинах народной памяти, консервирующей и проносящей через века в образах вышивки, ткачества, росписи, резьбы, игрушке древнейшие представления, уходящие своими корнями в глубины времени.

      Б. А. Рыбаков считает, что истоки многих орнаментальных мотивов, доживающих в русском крестьянском искусстве вплоть до конца XIX— начала XX вв., надо искать на заре человеческой цивилизации. Отдаленность от государственных центров, относительно мирное существование, обилие лесов и защищенность многих населенных пунктов болотами и бездорожьем — все способствовало сохранению и консервации древних форм быта и хозяйства, бережному отношению к вере отцов и дедов и, как следствие этого, сохранению древнейшей символики, зашифрованной в орнаментах вышивки и ткачества. Особый интерес представляют образцы браного ткачества и вышивки рубежа XIX—XX вв., происходящие из восточных и северо-восточных районов Вологодской и соседних районов Архангельской области. Такие орнаменты украшали лишь сакрально отмеченные вещи: женские рубахи (подолы, оплечья, зарукавья), передники, головные уборы, пояса, полотенца, подзоры для свадебных простыней, скатерти. «Отложение в вышивке очень ранних пластов человеческого религиозного мышления... объясняется ритуальным характером тех предметов, которые покрывались вышитым узором... Таковы подвенечные кокошники невест, рубахи, накидки на свадебные повозки и многое другое. Специальным ритуальным предметом, давно обособившимся от своего бытового двойника, было полотенце с богатой и сложной вышивкой. На полотенце подносили хлеб-соль, полотенца служили вожжами свадебного поезда, на полотенцах несли гроб с покойником и опускали его в могилу. Полотенцами увешивали красный угол, на полотенце — «набожнике» помещали иконы»25 [25 Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М.: Наука, 1981. С. 471].

      Так пишет о «полотняном фольклоре» Б. А. Рыбаков. Те же древние орнаменты, что помещались на полотенцах, украшали и подолы, оплечья, зарукавья рубах северорусских крестьянок.

      Одними из древнейших орнаментальных мотивов народов Евразии являются косой крест, ромб, меандр и свастика, появляющиеся впервые в Восточной Европе на изделиях из костей и бивней мамонта еще в древнем каменном веке (25—23 тыс. до н. э.). Исследователи считают, что именно эти орнаменты отличают население Восточной Европы того далекого от нас времени от всех остальных территорий. Так, ряды косых крестов, впервые появившиеся более двух десятков тысячелетий тому назад на изделиях так называемой «костенковской» культуры (на Дону), остаются одними из ведущих в орнаментах народов, живших в Восточной Европе, и наших непосредственных предков, на протяжении всего последующего времени. Как оберег косой крест помещали на днищах глиняных славянских плошек, им отмечены скульптуры, указывающие путь на вершину священной горы Собутки близ Вроцлава в Силезии, созданные не позднее V в. до н. э.; они помещались на керамике Киевской Руси, и до конца XIX в. северорусские крестьяне именно такими рядами косых крестов украшали торцы лопасок прялок, швейки, льнотрепала. Как единственный орнаментальный мотив ряды косых крестов довольно часто встречаются на тканых проставках северорусских крестьянок. Являясь знаком воспроизводства, продолжения рода, косой крест был более чем естествен на инструментах, связанных с обработкой льна, прядением и ткачеством. Не менее закономерен был он и на женской рубахе, сохраняющей плодоносящую, жизненную силу своей владелицы.

      Следующая группа древнейших орнаментальных мотивов на территории Европейской части нашей страны представлена ромбом и меандром, которые впервые появляются на изделиях из бивней мамонта (23 тыс. до н. э.) на Черниговщине. Советский исследователь В. Бибикова предположила, что ромбы и меандры в орнаменте возникли как повтор естественного рисунка кости мамонта. Из этого она сделала вывод, что подобный орнамент для людей каменного века, населивших земли Восточной Европы, был своеобразным магическим символом мамонта, воплощавшего в себе (как основной объект охоты) их представления о достатке, мощи и изобилии.

      Широко распространенным в декоре рубах был мотив ромба — символа плодородия, который соединял в себе женский символ — треугольник острием вниз и мужской символ — треугольник острием вверх. Слияние этих треугольников в ромбе обозначало вечное творение жизни и в космосе, и на Земле. С появлением земледелия ромб стал знаком вспаханного и засеянного поля, а дополненный крючками-отростками — изображением древней богини жизни и плодородия Рожаницы26 [26 Жарникова С. В. О попытке интерпретации значения некоторых образов русской народной вышивки архаического типа // Сов. этнография. 1983, № 1, С. 87—94]. Ее мы встречаем в орнаментах подолов женских рубах-сенокосниц, что легко объяснимо. Ведь первый день сенокоса — это тот момент, когда начиналась заготовка корма скоту на всю долгую холодную зиму, от которого, по существу, зависело благосостояние крестьянской семьи в предстоящем году. Орнаментика же рубах, повторяем, была теснейшим образом связана с магией плодородия. Считалось, что, чем богаче украшена рубаха, тем выше репродуктивная сила одетой в нее женщины и ее способность увеличивать плодородие всего окружающего. Можно предположить, что, украшая подол рубахи изображениями ромба с крючками, женщина рассчитывала, прикасаясь подолом к земле и травам, передать им силу плодородия, таящуюся в закодированных орнаментах вышивки. Процесс этот, вероятно, мыслился как обратимый, т. е. и женщина в свою очередь через такие орнаменты при соприкосновении их с землей и травами обретала большую репродуктивную силу.

      Широко распространенными с древнего каменного века у населения Восточной Европы были орнаментальные комплексы, состоящие из извилистой ломаной линии — меандра и различных по рисунку свастик. Говоря об этих мотивах, известный советский исследователь культуры каменного века А. А. Формозов отмечал, что наша Черниговщина знаменита геометрическим меандровым орнаментом на кости и что в остальных частях Старого света меандр появляется только в эпоху бронзы, т. е. во II тыс. до н. э.

      Б. А. Рыбаков, исследуя пути развития древнего ромбомеандрового и свастического орнамента в новом каменном веке (VI тыс. до н. э.), делает вывод о том, что «устойчивость этого сложного и трудновыполнимого узора, его несомненная связь с ритуальной сферой заставляет нас отнестись к нему особенно внимательно...» Говоря о рисунке кости мамонтовых бивней как возможном прототипе этого узора, Б. А. Рыбаков отмечает: «Поразительная стойкость точно такого же узора в неолите, когда никаких мамонтов уже не было, не позволяет считать это простым случайным совпадением, а заставляет нас искать посредствующие звенья. Таким посредствующим звеном я считаю обычай ритуальной татуировки»27 [27 Рыбаков Б. А. Язычество древних славян... С. 158]. Вероятно, уже в то, отдаленное от нас многими тысячелетиями время такие же орнаменты наносились при помощи специальных штампов и на ткани из растительных волокон (льна, конопли). С развитием техники ткачества древние мастерицы смогли перенести сложные орнаменты из ромбов и меандров непосредственно в структуру ткани. Такой древний орнамент можно без труда обнаружить на льняных холстах, бытовавших в северорусских деревнях еще в начале XX в. Выполненные в многоремизной технике, они все сплошь покрыты ромбо-меандровым узором, получающимся при сложном переплетении нитей основы и утка. Из такого холста, как правило, делались полотенца, скатерти, юбки, воротушки и станы рубах, к которым пришивались полосы проставок, набранных красными нитками по белому полю. Орнамент этих проставок зачастую очень похож на древний ромбо-меандровый, но, в то время как фактура белого холста повторяет древние композиции практически без изменений, на проставках мы видим как бы фрагменты архаической схемы, ее разделенные и сгруппированные по каким-то новым принципам детали. Мы, естественно, можем только приблизительно представить себе, как выглядели ткани, из которых выполнялась одежда наших далеких предков. Но, судя по всему, такие орнаменты были обязательны для одежды, во всяком случае, для одежды, выполняющей обрядово-обереговые функции. В этом убеждает даже тот факт, что уже в древнем каменном веке встречается своеобразное, сохранившееся в северорусском народном ткачестве и вышивке вплоть до конца XIX— начала XX вв., противопоставление красного и белого цветов.

      Белизне мамонтовой кости противопоставлялся насыщенный цвет гравированных, затертых красной охрой орнаментов; в могилах наших далеких предков (23—25 тыс. до н. э.) дно посыпалось белым веществом (мелом или известью) и уже по белому слою густо посыпалось ярко-красной охрой. Исследователями отмечено, что именно красный цвет играл огромную роль в культовых обрядах того далекого времени. Многие красные орнаменты Вологодских проставок XVIII—XIX вв. уводят нас во II тыс. до н. э. Уже порубежье III—II тыс. до н. э. на территории Восточной Европы отмечено ярким расцветом сложного геометрического орнамента, о чем свидетельствуют многочисленные находки орнаментированной керамики. Но так как в науке существует мнение о том, что геометрический декор был перенесен на глину из мягких материалов, с тканей, то пышной орнаментации керамики соответствовал, вероятно, и развитый, богатый узор на тканях и на одежде, выполненной из этих тканей.

      Некоторые исследователи связывают такие знаки, как косые кресты, свастики различного рисунка, гуськи, составляющие древние орнаменты, со сложением у наших предков письменности, возникшей на местной основе путем схематизации элементов орнамента. Интересно, что древняя посуда с богатым геометрическим декором, аналогичным нашим проставкам, встречается только в захоронениях и, вероятно, не использовалась в бытовых целях. Многие ученые, занимающиеся изучением древних восточноевропейских культур, считают, что такие сложные геометрические композиции являлись «символами родовой принадлежности», своеобразными «визитными карточками» древности. Помещая в могилу человека, одетого в платье, украшенное родовыми орнаментами, декорированную такими же орнаментами глиняную посуду, его соплеменники, вероятно, верили в то, что по этим «письменам» предки на том свете узнают члена своего рода.

      Орнамент, судя по всему, выполнял функции оберега, защищая своего владельца на пути в мир иной или прося богов о милости. На браных проставках, выполненных руками северорусских крестьянок в конце XIX— начале XX вв., сохранились многочисленные орнаментальные комплексы древнего классического, так называемого «коврового» узора, о ритуальном характере которого говорилось выше.

      Такие орнаменты, решенные в большинстве случаев в древней красно-белой цветовой гамме, состоящие из меандров, треугольников, зигзагов, ромбов, свастик — знаков благодати, счастья, вечности, оформляют зарукавья, подолы, оплечья женских рубах, края передников, пояса, концы полотенец, т. е. ритуальные вещи, выполнявшие, кроме чисто бытовых, еще и магические и обереговые функции. Как и в древнем орнаменте II тыс. до н. э., в северорусском браном ткачестве композиция делится на три горизонтальные зоны, причем верхняя и нижняя, как правило, дублируют друг друга, а средняя — несет на себе важнейшие с точки зрения священной значимости узоры. Именно здесь можно встретить самые разнообразные композиции, абсолютно идентичные орнаментам древности.

      Но быть может, все-таки, те древние люди, что жили на земле нашей Родины многие тысячи лет назад, не имеют к нам никакого отношения? Они со своими орнаментами сами по себе, а мы — сами по себе? Наука отвечает — нет, это не так! «Можно говорить о родстве орнамента в тех случаях, когда обнаруживается сходство орнаментальных комплексов. Они обычно неповторимы. Племена или группы племен, разработавшие их, надолго сохраняют входящие в комплекс мотивы. Части или группы распавшегося племени нередко расходятся и теряют связь между собой, но орнамент, продолжая хранить древние традиции, свидетельствует о древней общности этих групп»28 [28 Иванов С. В. Народный орнамент как исторический источник // Сов. этнография. 1958. № 2. С. 18], — так писал один из ведущих специалистов по орнаменту С. В. Иванов.

      Итак, северорусские рубахи и прежде всего женские украшались орнаментами, возраст которых насчитывал порой более двух десятков тысячелетий, а основная масса их сложилась четыре тысячи лет назад, в начале II тыс. до н. э. Поскольку льняная рубашка воспринималась фактически как вторая кожа, то есть вторая сущность человека, то на ней оформлялись, естественно, детали, призванные защищать определенные части тела человека. Именно на этих частях одеяния фиксировались самые знаково важные орнаментальные комплексы: прежде всего — ворот, на шее крепится голова и шею нужно оберегать. Далее плечи, так как отсюда начинается главный рабочий орган — руки. Затем большое количество орнаментов помещалось на груди женской рубахи, так как здесь хранилось молоко, а следовательно, и возможность выкормить следующее поколение. И наконец, тщательно оформлялся подол, о чем уже говорилось ранее.

      Интенсивно орнаментированные рубашки использовались в целом ряде случаев, не связанных непосредственно с телом человека. В частности, если заболевала скотина, то женщина, входя в хлев, снимала с себя рубаху и ею протирала голову животного. Если заболевал ребенок, то его после мытья также утирали такой орнаментированной рубашкой. Таким образом, рубаха выполняла функции плата или полотенца.

      Большое количество орнаментов помещалось на переднике — занавеске. Архаический передник одевался не на талию, а подвязывался над грудью, как бы фиксировал ее. Занавеска охраняла живот женщины, ее воспроизводящие органы, и поэтому такие передники затканы или вышиты почти сплошь. Очень часто именно на передниках мы встречаем изображения древних богинь плодородия с ромбовидной головой и поднятыми к небу руками. Здесь же можно увидеть ряды с чередующимися мужскими, женскими и детскими фигурами, очень условными и геометризированными.

      На передниках нередки изображения священных животных древности: птиц — утушек, лебедей и пав, символизирующих небо и человеческую душу; коней — символов солнца и мира мертвых; барсов, символизирующих знатность и силу. Передник как бы усиливал охраняющую функцию женской рубахи.

      Огромную роль играл в народной одежде пояс. Это неудивительно: пояс охранял самую уязвимую часть тела человека — живот. Отношение к этому элементу одежды было особое, очень серьезное. Интересно, что наши дальние родственники, хетты, в III тыс. до н. э. пришедшие на территорию Малой Азии, поражали всех своих соседей, неродственных хеттам, тем, что, взяв в плен вражеских воинов, сначала снимали с них пояса, а уже потом отнимали у них оружие. Снять с человека пояс означало обесчестить его, изменить его социальный статус, превратить его в раба, в несвободного человека, ибо свободный — подпоясан.

      И наше выражение «распоясаться» ведет свое происхождение оттуда, из глубины тысячелетий, означая «вести себя неправильно». Каждый уважающий себя русский человек не позволял себе распоясанным ходить даже в избе. Более того, женщины не позволяли себе снимать пояс даже на ночь, рубаха должна быть обязательно подпоясана. И в тех районах России, где существовало крепостное право, когда крестьянина отправляли на конюшню пороть, с него обязательно снимали пояс — подпоясанного пороть было нельзя. Это особое отношение к «опояске» сохранилось по сей день: когда военнослужащих отправляют на гауптвахту, с них обязательно снимают ремень, подчеркивая тем их несвободу.

      К поясу было такое же отношение, как и к полотенцу. Полотенце же часто выполняло функции пояса, особенно в свадебной обрядности (дружки подпоясывались полотенцем или широким поясом). На поясе сохранялась вся та орнаментальная структура, которая характерна для оформления подола рубахи, интенсивно насыщенная охранительной символикой. На поясе могли, как и на полотенце, опускать в могилу гроб, оставляя его там,— пояс считался выполняющим священную связь между предками и потомками, он был дорогой от живых к мертвым. Как полотенца, так и пояса во время «родительских» дней вывешивались за окна; как по полотенцу, так и по поясу в дом могли войти души предков. Как орнаментированные полотенца, так и пояса украшали божницу.

      У нас на Севере девушки часто использовали пояс в гаданьях: когда загадывали на жениха, то вешали новый шерстяной пояс (шерсть — символ богатства) на божницу и говорили: «Пояс-пояс, покажи мне суженого поезд!» Поясом перепоясывали ребенка еще до крещения; после рождения его свивали и, кроме свивальника, которым служил широкий пояс, обязательно надевали маленький поясочек. У финно-угорских народов таким оберегающим поясом был кусок мелкоячеистой рыболовной сети. Пояс обязательно клали в гроб, неподпоясанным человека на тот свет никогда не отправляли. А иногда даже надевали несколько поясов на все случаи его загробной жизни.

      Таким образом, рубаха, передник и пояс — это основные общеславянские элементы женского костюма, сохранившиеся на Русском Севере и в качестве обыденной, и в качестве ритуальной одежды вплоть до рубежа XIX—XX вв. Именно на этих деталях женского северорусского костюма встречается наибольшее количество архаических орнаментов, возникновение которых относится к древнейшим периодам истории народов Восточной Европы и отстоит от нашего времени на многие тысячелетия.
     

      ГЛАВА III. ГОЛОВНЫЕ УБОРЫ
      (Кокошники, сборники, коруны, ленты)
     

      Кроме рубахи, передника-занавески и пояса, огромную роль в женском костюме играл головной убор. С ним в свадебной обрядности был связан переход из статуса девушки в статус замужней женщины. Девушки имели право «светить волосом», т. е. ходить простоволосыми. Обычно они носили под девичью ленту распущенные или заплетенные в одну косу волосы.

      У наших далеких предков сложился целый комплекс представлений, связанных с волосом вообще и женскими распущенными волосами в частности. Считалось, что в них заключается жизненная сила человека, что при помощи распущенных девичьих волос можно приворожить к себе суженого, что «бабы-простоволоски» способны навести порчу на своих мужей, на односельчан и их скотину. Вычесанные волосы никогда не выбрасывали, а собирали в специальный мешочек, который по смерти женщины клался ей в гроб под голову. Таким образом, магическая жизненная сила уходила вместе с ее владелицей в мир иной.

      В земной же жизни, повторяем, «светить волосом» замужняя женщина не могла даже дома и обязана была ходить с покрытой головой. Женский повойник (кокошник, сборник, борушку, сороку и т. д.) надевали на голову молодой на свадьбе: «делали из девушки молодушку». Одну девичью косу расплетали, долго и тщательно расчесывали волосы, делили их на прямой пробор и заплетали две женские косы, которые укладывали вокруг головы. На эту прическу надевали женский повойник, из-под которого не должна была выглядывать ни одна волосинка.

      На северорусских женских головных уборах, расшитых золотными нитями, жемчугом, стеклярусом, бисером и цветными камнями, как и в браном ткачестве и вышивке рубах, передников и поясов, сохранилось огромное количество изобразительных мотивов и образов, которые сложились в недрах многотысячелетней языческой древности. Особая значимость женского головного убора в русской народной традиции отмечалась неоднократно, достаточно назвать широко известные работы Н. И. Гаген-Торн29 [29 Гаген-Торн Н. И. Магическое значение волос и головного убора в свадебных обрядах Восточной Европы // Сов. этнография. 1933. Вып. 5—6], Г. С. Масловой30 [30 Маслова Г. С. Орнамент русской народной вышивки. М.: Наука, 1978] и других исследователей. Специфическая связь женского головного убора с символикой плодородия была отмечена в вышедшей в свет в 1985 году книге Д. М. Балашова, Ю. И. Марченко и Н. И. Калмыковой «Русская свадьба», посвященной различным свадебным обрядам, бытовавшим до недавнего времени в Тарногском районе. Авторы книги пишут: «Очень древний обычай, с элементами магии, рассказали нам в Илезе и повторили в Нижнем Спасе (то есть можно предполагать, что обычай когда-то был известен по всей Кокшеньге). Перед отъездом свата или сватов из дому, для успеха дела, их хлестали или забрасывали женскими головными уборами»31 [31 Балашов Д. М. и др. Русская свадьба. М., 1985. С. 27].

      В этом обычае ярко выражена магическая сущность женского повойника как священного предмета, приносящего плодородие, счастье, удачу. Столь важный элемент одежды украшался на Русском Севере с особой тщательностью. Разумеется, речь идет о праздничных, парадных головных уборах, отличавшихся богатством декора и зачастую огромной стоимостью, что обеспечивало их бережное хранение и передачу из поколения в поколение. Естественно, не каждая крестьянка могла позволить себе роскошь иметь повойник, стоимость которого равнялась стоимости двух дойных коров или лошади.

      Говоря об образах, которые запечатлены на вологодских праздничных женских кокошниках, мы должны обратиться к тому миру языческих представлений, в котором жили наши предки задолго до введения христианства на Руси. Прежде всего, это представления о верховных божествах Вселенной — Роде и Рожаницах. Вопрос о наличии у восточных славян в древности культа верховного бога Рода и сопровождающих его богинь плодородия Рожаниц впервые был поставлен академиком Б. А. Рыбаковым в книге «Язычество древних славян».

      Он убедительно доказал, что восточные славяне, наши предки, задолго до введения христианства имели очень сложный культ бога дождей, гроз, влаги вообще, плодородия, кровного родства и творца вселенной — Рода, аналогичного по своим функциям христианскому Богу-Творцу Саваофу. Две богини Рожаницы охраняли семейный очаг, защищали женщин, дарили им потомство и помогали в родах. Б. А. Рыбаков считает, что культ Рожаниц действительно существовал долгое время на севере Руси, не искорененный и не уничтоженный христианством. Изображения Рожаниц можно встретить на концах полотенец, на подзорах свадебных простыней и, конечно, на северорусских женских головных уборах.

      На головках, т. е. на верхних, затылочных частях северодвинских и тарногских повойников, выполненных из штофа или бархата, как правило, вишневого, малинового или алого цвета, изображаются вышитые золотными или серебряными нитями странные существа. Как правило, каждое из них представлено в характерной распластанной «лягушачьей» позе, типичной позе рожающей женщины. Под основной, центральной фигурой, на руках которой, очень похожих на звериные лапы, сидят птицы или змеи, помещено второе изображение.

      В Тарногских борушках это — помещенное между широко расставленными ногами первого существа, как правило, рогатого, второе, почти полностью аналогичное первому, рогатое существо, также в характерной распластанной позе. Первая фигура соединена со второй, меньшей тонкой полоской — «пуповинкой». В северодвинских повойниках центральная фигура соединяется полоской, опускающейся также между широко расставленными ногами, с треугольником или трехступенчатой пирамидой. Но треугольник и ступенчатая пирамида в глубокой древности (в VI—III тыс. до н. э.) являлись знаком женского производящего начала, символом рождения и воспроизводства32 [32 Погожева А. П. Антропоморфная пластика Триполья. Новосибирск, 1983]. Таким образом, ступенчатая пирамида и треугольник северодвинских кокошников — одно и то же со вторым «существом» композиций тарногских борушек.

      Характерность позы, а также то, что верхняя и нижняя фигуры соединены тонкой полоской, очень похожей на пуповину, дают нам основания для утверждения, что перед нами изображения двух богинь Рожаниц, причем в этой композиционной схеме следующим составляющим является сама женщина, носящая данный повойник. Она обязана продолжить далее бесконечную во времени цепочку рождений и всей логикой этого заклинательного орнамента обязана повторить акт рождения, воспроизводства.

      Очень часто на головках северодвинских кокошников вышивалось золотое дерево с птицами-утицами на ветвях. Причем по очертаниям это дерево опять же повторяет фигуры двух Рожаниц: матери и рожденной ею дочери, с руками и ногами — золотыми цветущими ветвями. Птицы-утицы, сидящие на ветках-руках, символизировали души умерших, готовых в образах новорожденных детей вернуться на землю в мир людей. Это древнее представление о верховных рождающих богинях пришло из глубин ведической древности.

      Так, у потомков уроженцев Восточной Европы, пришедших в III—II тыс. до н. э. в горы Афганистана, сохранились представления о том, что Вселенная — золотое дерево и рожающая женщина одновременно, а ветки этого дерева — родственные народы. О том, что древние арийские представления связывали мир умерших с золотым деревом — богиней Праматерью, вечно порождающей жизнь, свидетельствует один из текстов «Ригведы». Это разговор мальчика с умершим отцом, где говорится: «Под дерево с прекрасными листьями, где пирует с предками Яма (бог смерти — С. Ж), отец наш, глава рода, уходит от нас». Стоит вспомнить в связи с вышесказанным, что в известной русской народной сказке «Крошечка-Хаврошечка» из костей коровы, которая заменила девушке умершую мать, выросло дерево — яблоня с золотыми яблоками. В одной из югославских народных сказок рассказывается о женщине, которая, спасаясь от преследований злой снохи, приезжает к серебряной изгороди, за которой на ветвях огромного дерева находится серебряное село. Встречающий ее верховный бог говорит: «Заходи за эту калитку, и ты вернешься в свою молодость». Это очень похоже на завершение похоронного гимна «Веды», где, обращаясь к умершему, призывают: «Очистись от всего грехового и возвращайся обратно в цветущем состоянии»,— то есть возвратись обратно ребенком. Такая идея золотого или серебряного древа — мира предков и одновременно воплощения богини жизни и рождений очень четко зафиксирована на северо-русских женских головных уборах.

      Изображения Рожаницы (часто называемые «жаба») можно встретить на олонецких, череповецких и каргопольских кокошниках, где они выполнялись из жемчуга, бисера, сеченого перламутра или стекляруса и помещались надо лбом женщины. Это несколько утрированные в своей распластанности фигуры с поднятыми вверх руками и широко разведенными ногами. Интересно, что головной убор с такой орнаментикой женщина носила только в течение репродуктивного периода своей жизни, т. е. в то время, когда она могла быть матерью, рожать, а зачастую даже только в первые годы семейной жизни, до рождения ребенка, а затем меняла на менее украшенный. Старея, женщины переходили на другие, старушечьи повойники.

      Говоря об изображениях богинь Рожаниц на северорусских женских головных уборах, хотелось бы отметить еще одну очень важную деталь — как правило головы всех этих, вышитых золотом, серебром и жемчугом, рожающих божеств украшают рожки. И это совсем не случайно. Дело в том, что исследователями давно отмечено — целый ряд русских женских головных уборов имеет рога: это рязанские, тульские, калужские, тамбовские, курские кички, сороки и кокошники, в этот ряд входят также знаменитые воронежские «кораблики» и однорогие каргопольские кокошники. Все они привносят в облик носящей их женщины один и тот же элемент — женщина уподобляется корове или козе, существам, с древней поры считавшимся связанными с символикой плодородия. Вспомним вновь сказку о Крошечке-Хаврошечке, в которой мать девушки фактически воплощается в Коровушку-Буренушку, а затем превращается в дерево — яблоню с золотыми яблоками, приносящими счастье. Судя по всему, рогатость Рожаниц, вышитых на головных уборах, с одной стороны подчеркивает их связь со сферой священного, а с другой — объединяет богиню с ее архаическим прототипом — коровой.

      Б. А. Рыбаков, говоря о близости двух Рожаниц — матери и дочери — к древнегреческим богиням (матери и дочери) Лето и Артемиде, подчеркивает связь этих греческих богинь с культами плодородия. Но практически все древнейшие богини плодоносящих сил природы Европы и Азии в той или иной мере связаны с коровой. Будь то увенчанные рогами египетская Исида или вавилонская Иштар, древнегреческие волоокая Гера или Ио, обращенная в корову, Европа, изначально воплощавшаяся в облике коровы, и т. д.— все они связаны с культом одного и того же животного. Интересно, что один из предполагаемых аналогов древнерусских Рожаниц — богиня Артемида в облике Селены (Луны) изображалась рогатой, а в своем малоазиатском варианте представлялась многогрудой, с целым стадом коров на теле. Все эти вышеперечисленные богини имеют еще одну общую черту: — они так или иначе связаны с древнейшими лунарными культами, так как подательницей плодородия в виде дождей, рос, влаги вообще во многих культурах древности была луна. Но луна в тех же культурах, как правило, ассоциировалась с коровой или быком, так как луна, вода, корова и бык издавна были тесно взаимосвязаны и взаимозаменяемы в различных мифологических системах. Кроме того, брачные партнеры многих богинь плодородия также выступают, как правило, в облике одного и того же животного — быка.

      Итак, в многочисленных головных уборах, бытовавших на обширной территории России, женщина, являвшаяся как бы земным воплощением богини Рожаницы, уподоблялась рогатому существу — корове. Подчеркивание признаков, ассоциирующих женщину с коровой, и в то же время постоянная рогатость изображаемых на повойниках Рожаниц, приводит к выводу о том, что коль скоро женщины, а в конечном счете — богини Рожаницы рогаты, то рогатым должен был изображаться и бог. Род — верховное языческое славянское божество Вселенной.

      Такое положение подкрепляется выводами Б. А. Рыбакова о родстве Рода и древних богов Ваала, Гада, Аполлона, Зевса, Юпитера, Диониса, наконец, христианского Саваофа, чьим антиподом был в церковных поучениях против язычества бог Род. Однако переднеазиатские Ваал и Гад — боги плодородия, воды, рождений имели одно воплощение — быка. Аполлон, как писал Павсаний, больше всего любил быков. Зевс Критский олицетворялся в облике быка. В образе быка или козла воплощался бог плодородия и стихийных сил природы Дионис. И наконец, прообраз христианского Саваофа — древний семитский бог Илу (или Илохим) также изображался в облике быка33 [33 Мифы народов мира: В 2-х томах. М., 1982. Т. I. С. 206, 261, 159, 507].

      В этом ряду аналогов Рода одним из важнейших, если не самым главным, может быть назван древнейший ведический (арийский) бог Рудра, о котором известный советский индолог Н. Р. Гусева пишет следующее: «В Ведическом пантеоне существенную роль играл также бог Рудра, который выступает в Ведах под многими именами и является носителем ряда функций. Он описывается как благостный созидатель всего живого, сын зари и одновременно как гневное божество бурь... Будучи ведическим, то есть арийским божеством, Рудра, вероятно, стал объектом культового поклонения арьев не в самой Индии, а был известен в доиндийский период их истории.

      Обратимся к некоторым сопоставлениям. У древнерусских язычников был бог Род — грозный и капризный повелитель неба, «владевший тучами, дождем и молниями, от которого зависела вся жизнь на земле». Значение имени «Рудра» повторяет эти определения: грозный, могучий, бог гроз, благостный. Имя славянского Рода разъясняется еще как красный, сияющий, сверкающий. Есть славянские слова «руда» в значении крови и «рудый», «рдяный» (красный цвет). В санскрите тоже существует древний корень «рудх» («быть красным»), от которого образуется «рудхира» («красный», «кровавый», «кровь»)34 [34 Гусева Н. Р. Индуизм: мифология и ее корни // Вопросы истории. М., 1973, № 3, С. 143]. Связь имени восточнославянского бога Рода со словами «руда» (кровь), «рудый», «рдяный», «родрый» (красный цвет) отмечает также и Б. А. Рыбаков35 [35 Рыбаков Б. А. Язычество древних славян... С. 451—452].

      Но арийский бог Рудра в животном воплощении — бык, как могучего быка воспевают его гимны «Веды». Надо сказать, что одна из древнейших, зафиксированных в формах искусства, традиций, сочетающих культ женского рождающего божества и культ быка, символизирующего мужское начало, уводит нас в VII тыс. до н. э., в Малую Азию. Здесь бык был одним из главных мифологических персонажей. «Вторым, (а по значению, возможно, первым) персонажем была богиня — мать животных (быков и, видимо, баранов) и людей, изображавшаяся рождающей их. ...В некоторых случаях изображали двух богинь, одна из которых была моложе другой... Образ более юного божества связан с представлением об обновлении жизни природы»,— пишет советский ученый Е. В. Антонова36 [36 Антонова Е. В. Очерки культуры древних земледельцев Передней и Средней Азии. М.: Наука, 1984. С. 197].

      С аналогичной малоазиатской ситуацией мы встречаемся и в так называемой трипольской культуре, распространенной на юге Украины и в Поднепровье в VI—III тыс. до н. э. (Многие ученые считают, что именно в Триполье берут начало будущие славяне). Здесь повторяется та же схема — изображается женское божество, часто в позе рожаницы; мужское начало воплощается в образе быка, бычьих голов или рогов37 [37 Погожева А. П. Антропоморфная пластика Триполья. Новосибирск, 1983. С. 131].

      Известно, что в славянском мире реликтов культа быка более чем достаточно. Здесь можно привести слова византийского историка Прокопия Кесарийского (VI в.) о том великом боге, которого одного славяне чтут владыкой над собой и приносят ему в жертву быков38 [38 Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1949. С. 379—380].

      Это обрядовые захоронения турьих рогов и большое количество географических названий, в основу которых положены слова «тур», «турово». Это наличие в славянской святочной обрядности Тура, вождение по селам быка, название маскарадных рогатых масок «туром», прославление в святочных песнях «тура» и «турицы». Интересное описание святочного маскарада в средневековой Руси было сделано одним из монахов-очевидцев, который отмечает следующее: «На тех своих законопротивных сборищах некого Турасатану вспоминают и иные лица свои на всю красоту человеческую (по образу и подобию божию сотворенную) некими хорями или страшилами на дьявольский образ пристроенными закрывают...»39 [39 Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Т. П. М., 1913. С. 187].

      На Руси в старину масленичный поезд, связанный с отправлением культа предков и плодородия, прикреплялся к саням с быком, который таким образом оказывался во главе ритуальной процессии. Б. А. Рыбаков отмечает, что «среди языческих идолов славянского средневековья наиболее часто встречается изображение бородатого мужчины с огромным турьим рогом, «рогом изобилия» в руке... Рог как символ благополучия и обилия является устойчивой деталью почти всех скульптур»40 [40 Рыбаков Б. А. Язычество древних славян... С. 424].

      Известный исследователь славянского фольклора И. И. Толстой, говоря о древнегреческих ритуальных буффониях (быкоубийствах), сравнивал их с обрядом жертвоприношения быков в Кирилловском уезде Вологодской губернии, существовавшим еще в начале XX в., и считал вологодский вариант более архаичным в некоторых деталях, чем древнегреческий41[41 Толстой И. И. Статьи о фольклоре. М.: Наука, 1966. С. 22—23].

      Но в селе Югра Тарногского района Вологодской области еще до 30-х годов нашего века сохранялся обычай братчин, на которые ежегодно выращивался бычок поочередно каждой семьей в селе. После совместной трапезы односельчане отдавали голову бычка дому, выкормившему его, и эта голова помещалась на чердаке, где под влиянием дыма коптилась и высыхала. Она хранилась там до тех пор, пока вновь не приходила очередь данной семьи откармливать следующего бычка для братчины 42 [42 Жарникова С. В. Отражение языческих верований и культа в орнаментике северорусских женских головных уборов // Научно-атеистические исследования в музеях. Л., 1986. С. 103—104].

      На Русском Севере хорошо сохранились также древние представления о тучах, как о коровах и быках. Так, во многих районах Вологодской области бытуют диалектные «бык», «бычок» — первая туча перламутрового цвета, являющаяся предвестником сильной грозы, грозовое облако («Бычок постепенно небо закрывает»). О сумрачном небе говорят, что оно «бычится» («Ноне весь день небо бычится»)43 [43 Словарь Вологодских говоров. Вологда, 1983. С. 53]. В сказках и песнях Вологодчины туры часто связаны с водой — рекой, озером, морем. Примером тому легенда, записанная братьями Б. и Ю. Соколовыми в 1914 году в Кирилловском уезде. В ней повествуется о чудесных быках, выходивших в старину из Вешозера44 [44 Толстой И. И. Статьи о фольклоре... С. 21—22].

      И, наконец, известно, что в свадебной обрядности невеста в Вологодской губернии именовалась «телушкой», а жених «быком» или «порозом». Кроме того, определенный интерес представляет тот факт, что на Русском Севере до рубежа XIX—XX вв. сохранялся похоронный обычай, когда родственники умершего жертвовали корову нищему, говоря при этом «коровка покойника»45 [45 Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М.: Изд. МГУ, 1982. С. 51]. Этот обычай представляет собой зримый аналог древнему ведическому обычаю приносить в дар жрецу — брахману корову, чтобы обеспечить душе на том свете переход через реку смерти46 [46 Тэйлор Э. Первобытная культура. М., 1939. С. 287], тем более, что брахман в идеале — отшельник, не владеющий никакими мирскими благами и живущий подаянием, то есть нищий.

      Одним из аргументов в пользу того, что верховный восточнославянский бог Род воплощался в облике быка, был рогатым, являются вышивки северорусских женских головных уборов, где наряду с изображением двух Рожаниц довольно отчетливо просматривается условное изображение бородатой, рогатой мужской личины. Особенно в этом плане интересны северодвинские старушечьи праздничные «нашлепки», местом изготовления которых было старинное село Черевково. Эти повойники отличает от головных уборов «молодух» обилие серебряного, а не золотого шитья (золото здесь опущено в фон).

      Даже при беглом взгляде на такой повойник-«нашлепку» отчетливо видна бородатая, круглая, оскалившая зубы в улыбке мужская личина. Но если внимательно всмотреться в рисунок серебряной вышивки, то перед нами предстанет губастая, носатая и рогатая голова быка. Невольно вспоминаются строки из трагедии древнегреческого поэта Еврипида, рассказывающие о царе Пенфее, который обрел дар высшего зрения и увидел истинный облик бога плодородия Диониса (аналога восточнославянского Рода), до этого казавшегося ему обыкновенным человеком. Пенфей говорит:

      Ты кажешься быком мне, чужестранец,
      Вон у тебя на голове рога...
      Так был ты зверь и раньше?
      Бык бесспорно!
      (Пер. И. Анненского)

      На головках старушечьих северодвинских повойников такое же изображение мужчины и быка одновременно. Но здесь возникает вопрос, почему именно на старушечьих головных уборах помещалось столь своеобразное изображение?

      Вероятно, это вызвано тем, что Род, как и арийский бог Рудра (ближайший аналог Рода) и древнегреческий бог Дионис, связан с тьмой, мрачным грозовым небом, миром мертвых и месяцем (луной). Луна во многих мифологических системах соотносится не только с плодородием, но и с миром мертвых, с обиталищем предков — подателей плодородия. Так, арьи считали Рудру божеством лунарного цикла и связывали с ним представления о плодородии, долголетии, смерти и возрождении. Они верили в то, что главным средством, придающим жизненную силу, был посылаемый Рудрой дождь, и что труп должен быть омыт дождевыми водами. Из той же глубочайшей древности идет, вероятно, и славянское поверье, что дождь во время похорон — благо.

      В ведические времена, много тысячелетий назад, люди верили, что «путь предков ведет на луну, откуда души ниспадают с росой, возникшей из месяца». Но такую же картину мы видим и восточнославянской средневековой традиции. В древнерусском поучении говорится: «То не Род, сидя на воздухе, мечет на землю дождь и росу и оттого якобы рождаются дети. Бог всему творец, а не Род»47 [47 Рыбаков Б. А. Язычество древних славян... С. 449]. Аналогии поразительные — Род проливает на землю дождь и росу как ведический бог Рудра (бык), а с дождем и росой возвращаются на землю души предков, чтобы перевоплотиться в своих потомков — внуков и правнуков. Такие представления сохранились у русских до позднего средневековья. «Из навей (т. е. из мертвых — С. Ж) дети нас емлют» — говорили наши предки. Исходя из всего вышеизложенного объяснимо наличие изображений бородатых, оскалившихся быков-мужчин на северодвинских старушечьих головных уборах.

      Пока женщина была молода и способна продолжать род, она находилась под покровительством богинь — Рожаниц, охранявших ее голову, а значит и ее самоё. На закате своих дней женщина возлагала на голову старушечью «нашлепку», отдавая себя под покровительство бога предков Рода и веря в то, что обращенная в дождь, росу или снег она вернется на землю, чтобы вновь возродиться в своей внучке или правнучке. Этим можно объяснить и то, что форма головок старушечьих «нашлепок» резко отличается от той же детали головного убора молодых женщин. Если у «молодух» головки северодвинских кокошников слегка вытянуты и заовалены, напоминая очертаниями коровье копыто, то у старух головки повойников совершенно круглые и в комплексе с серебряной вышивкой удивительно похожие на бледно-серебристый «улыбающийся» лик луны.

      Таким образом, подводя итоги всего того, что было сказано о северорусских женских головных уборах, надо еще раз подчеркнуть их огромную роль в комплексе традиционного народного костюма.

      Головной убор свидетельствовал о возрасте своей владелицы, о ее семейном положении (девушка, девушка на выданье, просватанная, молодая женщина, женщина средних лет, старуха); он был оберегом и должен был стимулировать родовую функцию женщины, соединяя ее с миром высших языческих богов и богинь. Являясь логическим завершением всего костюма, женский головной убор нес на себе наиболее священные изображения, символика которых сложилась в глубинах тысячелетий. Именно на северорусских повойниках-кокошниках с наибольшей полнотой и яркостью представлены образы древнейших восточнославянских верховных богинь Рожаниц и верховного бога Вселенной — Рода, культ которого вызывал негодование православного духовенства еще в XV—XVI вв.

      Завершить наш анализ символики северорусского женского народного костюма, дожившего в лучших своих образцах до рубежа XIX—XX вв., хотелось бы словами М. Н. Мерцаловой: «Колдовская сила русского народного костюма так велика, что, однажды заглянув в эту сокровищницу и осознав ее связи с обычаями, обрядами, с древнейшими истоками русской культуры, когда магическое значение вещей, изображений превращалось в эстетическое, уже не можешь оторваться от нее. Чем пристальнее изучаешь русский народный костюм как произведение искусства, тем больше находишь в нем ценностей, и он становится образной летописью жизни наших предков, которая языком цвета, формы, орнамента раскрывает нам многие сокровенные тайны и законы красоты народного искусства. Поэтому и не умирает народный костюм. Он превратился в звено, которое связывает художественное прошлое нашего народа с его настоящим и будущим»48 [48 Мерцалова М. Н. Поэзия народного костюма. М., 1988. С. 12].
     

      РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА
     

      Антонова Е. В. Очерки культуры древних земледельцев Передней и Средней Азии. М.: Наука. 1984.

      Афанасьев А. Н. Древо жизни. Изб. статьи. М., 1986.

      Богуславская И. Я. О трансформации орнаментальных мотивов, связанных с древней мифологией в русской народной вышивке. М., 1964.

      Велецкая Н. Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М.: Наука, 1978.

      Городцов В. А. Дако-сарматские религиозные элементы в русском народном творчестве // Труды ГИМ, 1926. Вып. I.

      Гусева Н. Р. Индуизм: мифология и ее корни // Вопросы истории, 1973, № 3.

      Гусева Н. Р. Индуизм. М.: Наука, 1977.

      Дмитриева С. И. Фольклор и народное искусство русских Европейского Севера. М.: Наука, 1988.

      Древняя одежда народов Восточной Европы. М.: Наука, 1986.

      Жарникова С. В. О попытке интерпретации некоторых образов русской народной вышивки архаического типа // Сов. этнография, 1983, № 1. С. 87—94.

      Жарникова С. В. О некоторых архаических мотивах вышивки сольвычегодских кокошников северодвинского типа // Сов. этнография. 1985. № 1.— С. 107—115.

      Жарникова С. В. Отражение языческих верований и культа в орнаментике северорусских женских головных уборов // Научно-атеистические исследования в музеях. Л.: Изд. ГМИРиА, 1986. С. 94—107.

      Жарникова С. В. Фаллическая символика северорусской прялки как реликт протославянско-индоиранской близости // Историческая динамика расовой и этнической дифференциации населения Азии. М.: Наука, 1987. С. 130—146.

      Иванов С. В. Народный орнамент как исторический источник // Сов. этнография, 1958. № 2. С. 3—23.

      Иванов С. В. Орнамент народов Сибири как исторический источник. М.— Л., 1963.

      Крестьянская одежда населения Европейской России. М.: Сов. Россия, 1972. Лелеков Л. А. Искусство Древней Руси и Восток. М.: Сов. художник, 1978.

      Маслова Г. С. Узорное тканье на русском Севере // КСИЭ, 1959. Вып. XI.

      Маслова Г. С. Орнамент русской народной вышивки. М.: Наука, 1978.

      Маслова Г. С. Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и обрядах XIX— начала XX вв. М.: Наука, 1984. Мифы народов мира. Т. I—П; М., 1980—1982.

      Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946.

      Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М.: Наука, 1981.

      Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М.: Наука, 1987. Соболев И. Н. Русский орнамент. М., 1948. Толстой И. И. Статьи о фольклоре. М.: Наука, 1966. Тэйлор Э. Первобытная культура. М., 1939.
     
 


 


Источник: https://www.booksite.ru/fulltext/jarni/kova/



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

Похожие новости


Виды скульптуры: скульптура как вид искусства, изобразительное искусство, формы
Украшение окна зубной пастой
Осенние митенки крючком
Амигуруми пупс йо-йо сделано своими руками
Ажурный узор листья спицами описание
Смотреть журнал сабрина вязание спицами
Бордовое платье


О чем поведал каргопольский узор
О чем поведал каргопольский узор


Учебно-методический комплект по изобразительному искусству
Народные промыслы Каргопольская глиняная игрушка - Земляки



ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ